Клонух, иди спать, заебал. Дай спокойно пораковать в одиночестве.

Кислый опущенец, смени пластинку

>>757294 а вот и нахуйная петрушка на потеху славным господам прискакала.

>>757294 иди нахуй чмо

чатодебил сгорел из-за удаления тредов про Матвеева

>>757289 Когда загребут хохла

то на неборде останется три с половиной калеки, постинг держится на украинцах

>>757289 Когда
Скоро!

>>757298 держится на украинцах
еще шесть с половиной калек, вот это масштаб!

>>757298 держится на украинцах
ебучая эксаба, два раза отправилось

>>757298 держится на украинцах
еще шесть с половиной калек, вoт это масштаб!

>>757298 держится на украинцах
еще шесть с половинoй калек, вoт это масштаб!

М. - это нахуйница из Луганска, полужид-полухач

М. - это нахуйница из Луганска, полужид-полухач⠀⠀

>>757289 матвеева
еще в детстве петушил отчим и дорсунбаев в казахстане

>>757298 постинг держится на украинцах
Ирпенский домосед остальных банит

>>757289 смысл параши понятен
ты забыл добавить " кококо кудах кудах кукареку!!!

Обделенные чьим вниманием?

в децтве бывал осенью на берегу реки Кама, было холодно и сыро по утрам

тогда еще жувачек Love is не было, я олдфаг

Ночевать мы должны были в татарской деревне, но вечер был так хорош, что матери моей захотелось остановиться в поле; итак, у самой околицы своротили мы немного в сторону и расположились на крутом берегу маленькой речки. Ночевки в поле никто не ожидал. Отец думал, что мать побоится ночной сырости; но место было необыкновенно сухо, никаких болот, и даже лесу не находилось поблизости, потому что начиналась уже башкирская степь; даже влажности ночного воздуха не было слышно. Для меня опять готовилось новое зрелище; отложили лошадей, хотели спутать и пустить в поле, но как степные травы погорели от солнца и завяли, то послали в деревню за свежим сеном и овсом и за всякими съестными припасами. Люди принялись разводить огонь: один принес сухую жердь от околицы, изрубил ее на поленья, настрогал стружек и наколол лучины для подтопки, другой притащил целый ворох хворосту с речки, а третий, именно повар Макей, достал кремень и огниво, вырубил огня на большой кусок труту, завернул его в сухую куделю (ее возили нарочно с собой для таких случаев), взял в руку и начал проворно махать взад и вперед, вниз и вверх и махал до тех пор, пока куделя вспыхнула; тогда подложили огонь под готовый костер дров со стружками и лучиной — и пламя запылало. Стали накладывать дорожный самовар; на разостланном ковре и на подушках лежала мать и готовилась наливать чай; она чувствовала себя бодрее. Я попросил позволения развести маленький огонек возле того места, где мы сидели, и когда получил позволение, то, не помня себя от радости, принялся хлопотать об этом с помощью Ефрема, который в дороге вдруг сделался моим как будто дядькой. Разведение огня доставило мне такое удовольствие, что я и пересказать не могу; я беспрестанно бегал от большого костра к маленькому, приносил щепочек, прутьев и сухого бастыльнику для поддержания яркого пламени и так суетился, что мать принуждена была посадить меня насильно подле себя. Мы напились чаю и поели супу из курицы, который сварил нам повар. Мать расположилась ночевать с детьми в карете, а отец — в кибитке. Мать скоро легла и положила с собой мою сестрицу, которая давно уже спала на руках у няньки; но мне не хотелось спать, и я остался посидеть с отцом и поговорить о завтрашней кормежке, которую я ожидал с радостным нетерпением; но посреди разговоров мы оба как-то задумались и долго просидели, не говоря ни одного слова. Небо сверкало звездами, воздух был наполнен благовонием от засыхающих степных трав, речка журчала в овраге, костер пылал и ярко освещал наших людей, которые сидели около котла с горячей кашицей, хлебали ее и весело разговаривали между собою; лошади, припущенные к овсу, также были освещены с одной стороны полосою света… «Не пора ли спать тебе, Сережа?» — сказал мой отец после долгого молчания; поцеловал меня, перекрестил и бережно, чтоб не разбудить мать, посадил в карету. Я не вдруг заснул.