Вновь прибывающих на Колыму заключённых разрешалось на первые 2-3 дня освобождать от работы, а затем - в течение месяца давать им заниженные более чем втрое нормы выработки. Так должна была проходить производственная акклиматизация. Кроме того, в январе в забое должны были работать по 4 часа (полярный день и морозы под 50), в феврале – шесть, в марте – семь. Весь промывочный сезон (т. е. когда вода – это вода, а не лёд) заключённым полагалось работать по 10 часов. Однако на практике эти положения никогда не соблюдались. Заключённых включали в работу с первого же дня на «полную мощность». В ударные дни, недели и «стахановские месяцы», когда план требовалось сдавать любой ценой, начальник лагеря мог удлинить рабочую смену на сколько хотел. Нормой становились рабочие дни и в 12, и в 14, и в 16 часов. С учётом поверок, завтрака, обеда и ужина, на сон заключённым оставалось 4 часа.

Никаких взысканий за нарушения установленных норм начальники лагерей не боялись. Потому что знали, жизнь заключенного ничего не стоит и утрата одной или нескольких жизней обойдётся не дороже, чем потеря вещевого довольствия. Нормы намывки металла оставались трудновыполнимыми. Так, в 1941 году каждый, независимо от положения (заключённый, работники лагеря и лагерная обслуга), обязан был намыть от 3 до 8 граммов золота в сутки. Норма являлась обязательной. Невыполнение, если оно признавалось злостным, квалифицировалось как саботаж и каралось вплоть до расстрела. Для стимулирования труда заключённых на вскрышных и перевалочных работах, добыче и промывке песков и в дорожном строительстве с середины 1938 года вводились новые нормы зачётов рабочих дней. Выполнявшим нормы на 100 %, засчитывалось 46 дней, на 105 % - 92 дня, на 110% – 135 дней. (На столько сокращался срок. Вскоре все зачёты отменили). От процента выполнения норм зависела и категория питания. Для 58 статьи отменили выходные. Летний рабочий день довели до 14 часов, морозы в 45 и 50 градусов признали годными для работы. Отменять работы разрешили только с 55 градусов. Однако, по произволу отдельных начальников выводили и при минус 60.

Вскоре, появился новый способ заключения - каторга. Большевики, обвинявшие царизм в рабстве, были по факту гораздо хуже. Каторжники работали в специальных лагерях, в цепях, и без матрасов и одеял по ночам. Не выживал никто. Даже в первые недели короткого лета на Колыме уровень смертности зашкаливал. Часто это происходило неожиданно, иногда даже во время работы. Человек, который толкал тачку вверх по высокому подъему, мог внезапно остановиться, раскачиваться какое-то время, и упасть с высоты от 7-10 метров. И это был конец. Или человек, который загружал тачку, подгоняемый окриками бригадира или стража, неожиданно опускался на землю. Кровь била ключом из его горла – и всё было кончено.

Люди страдали и от голода. Но все работали в обычном режиме – по 12 часов в день. Измождённые долгими годами полуголодного существования и нечеловеческим трудом, люди отдавали труду свои последние силы. И умирали.

Что же представлял собой следственный изолятор, где всё "следствие" строилось на презумпции виновности? Раз в месяц-два на прииск "Штурмовой" из Магадана прибывали выездные военные трибуналы, беспрестанно курсировавшие по всем лагерям "Дальстроя", простиравшегося тогда от Чукотки и до Хабаровского Края включительно. Два-три офицера НКВД закрывались на ночь в здании лагерной ВОХРы, доставали армейские фляжки со спиртом, тушёнку и, периодически взбадривая себя очередной порцией спирта, всю ночь напролёт занимались лагерной картотекой. Их работа напоминала выбраковку колхозного стада, с той лишь разницей, что проводилась она заочно и по отношению к человеческому "скоту". В первую очередь в расход шли политические, во вторую, смотрели возраст - чем старше, тем больше шансов попасть в смертники. Затем отбирались дела тех заключённых, кто перестал выдавать дневную норму, проще говоря, дела "доходяг". Дабы соблюсти видимость "плюрализма", в список смертников включали с десяток "блатных". Обоснованием "вышки" служили приговоры этого самого трибунала. Их "жанр" был в прямой зависимости от количества выпитого спирта или фантазий офицера: "Приговорить к ВМН за саботаж, выразившийся в поломке тачки..." или "...за попытку переправить партию золота в Мексику Троцкому", но чаще всего писались универсально-трафаретные приговоры: "за контрреволюционную троцкистскую деятельность в исправительно-трудовом учреждении". Утром офицеры с красными от спирта и бессонной ночи глазами покидали лагерь, а на разводе зачитывался список тех, кому следует вернуться в бараки и ждать команды. Всех остальных под конвоем разводили по объектам. В лагере же начиналась рутинная работа. Каждый заключённый, чья судьба была уже решена, прежде должен был сдать по списку в каптёрку казённые вещи: полотенце, рабочие рукавицы и т.д. Приговоренных собирали в загоне-накопителе и, когда последний из них отчитывался по вещевому довольствию, вели на расстрел. Как правило, за километр-два от лагеря.

Александр Чернов, работавший в небольшом звене на рытье шурфов, однажды стал свидетелем расстрела примерно 70 заключённых рядом с лагпунктом "Нижний Штурмовой" в долине ручья, которому местные дали название Свистопляс. Людей завели колонной в узкий каньон, приказали остановиться, после чего конвоиры с собаками покинули колонну и за "дело" взялись пулемётчики, заранее расположившиеся на обоих склонах ущелья. "Пляска смерти" продолжалось не более 10-15 минут, после чего конвоиры деловито добивали раненых и сбрасывали трупы в находящиеся рядом шурфы. Официально же ручей называется Чекай. Геологи-украинцы, открывшие его в 1931, по праву первопроходцев дали ему романтически-забавное имя Чекай, что в переводе на русский означает "Погоди". Энкэвэдэшники, чтобы избежать в дальнейшем зловония от разлагающихся вблизи лагерей человеческих останков, централизовали расстрельную базу, построив для этого специальную тюрьму - лобное место - на вполне соответствующем по названию ручье Снайпер.

Одной из основных причин устранения первого руководителя "Дальстроя" Эдуарда Берзина была относительно высокая себестоимость грамма колымского золота. Его преемники, особенно Гаранин, довели себестоимость грамма золота до рекордно низкой цены. Между начальниками горнопромышленных управлений страны даже существовало негласное приватное соревнование: чей грамм дешевле. После Берзина "Дальстрой" здесь был в лидерах. Правда, магаданская бухта Нагаева едва успевала принимать пароходы с живым грузом в трюмах, поскольку "мускульный" способ добычи металла нуждался лишь в крепких мышцах свежих рабов, тех же, кто "износился", ждала живодёрня по прозвищу Серпантинка. Берзина, сменил Гаранин, который открыл на Колыме кампанию террора, маниакальную даже по масштабам НКВД. Гаранинщина ознаменовалась пытками и казнями. Только в спецлагере Серпантинка Гаранин расстрелял в 1938 году около 26 тысяч человек. Приезжая в лагерь, он приказывал выстроить «отказчиков от работы» - обычно это были больные и «доходяги». Разъярённый Гаранин проходил вдоль шеренги и расстреливал людей в упор. Сзади шли два охранника и поочерёдно заряжали ему пистолеты.

В Серпантинке расстреливали по 30-50 человек в день в сарае. Трупы перетаскивали за насыпи на моторизованных санях. Был и ещё один метод: заключенных со связанными глазами загоняли в глубокие траншеи, и стреляли в затылок. Жертвы Серпантинки иногда ждали по нескольку дней, чтобы их расстреляли. Они стояли в камере по несколько человек на один кв. метр, не имея возможности даже шевелить руками. Так что, когда им давали воду, швыряя в них куски льда – они пытались ловить ртом. Сколько давала золота Колыма, можно представить по ближайшему к Серпантинке прииску Водопьянова. В период с 1934 по 1945 годы, по найденным данным, этим предприятием было добыто 66,8 тонны золота. А таких приисков только у "Дальстроя" было не меньше сотни.

В 1938 Гаранин, как тогда водилось, сам был объявлен шпионом, и отправился в лагеря. Умер он в Печорлаге в 1950.

По воспоминаниям Моисея Выгона:
Серпантинка представляла собой мрачное ущелье, посередине которого ужом извивалась Колымская трасса. Один из петляющих участков перевала унаследовал это название. Это было ущелье-тупик, где в середине 30-х годов появился засекреченный объект НКВД, обнесенный высоким забором из досок. Туда везли обреченных заключенных, конвоируемых стаей злых собак, специально обученных кидаться на людей по первому приказу охранников. Через некоторое время вся Колыма узнала о существовании в полутора километрах от Хатыннах расстрельной тюрьмы Серпантинка, где приводились в исполнение смертные приговоры, выносимые тройками во главе с палачом Гараниным — заместителем начальника «Дальстроя».

Один заключенный вспоминает:
«...Во время долгого путешествия наверх мы проехали мимо нескольких длинных бараков неприятного вида, стоявших недалеко от дороги. В одно время эти бараки использовали при строительстве и носили название Серпантинка, но после окончания работ над дорогой на Хатенах, они уже год пустовали. Я помню, несколько дней назад, по приказу из Магадана, Серпантинка была превращена в закрытый участок НКВД на который послали две бригады для какого-то секретного дела. Небольшой лагерь зачем-то был огорожен тремя рядами колючей проволоки, караул стоял каждые 20 метров. Был построен просторный дом для служащих и охраны, а также гаражи. То, что меня больше всего удивило, это гаражи. Это было необычно, строить гаражи в таком небольшом лагере как этот, особенно, учитывая, что всего в 5 километрах были большие гаражи лагеря Хатенах и Водопьяновских золотых шахт. Позже я узнал, что в них помещали два трактора, моторы которых издавали достаточно грохота, чтобы заглушать выстрелы и крики людей...»

Другой заключенный описывает конкретный случай:
«...Эти скелеты работать не могли. Бригадир Дьюков попросил улучшения питания. Директор ему отказал. Изможденная группа героически попыталась выполнить норму, но не смогла. Все повернулись против Дьюкова… Дьюков делал все более активные жалобы и протесты. Выработка его группы все падала и падала, соответственно падал и их рацион. Дьюков попытался договориться с управлением. А оно, в свою очередь, донесло в определенные службы на Дьюкова и его людей, чтобы те включили их в ‘списки’. Дьюков и его бригада были расстреляны в Серпантинке...
Начальники лагерей могли делать все, что хотели. Некоторые время от времени расстреливали заключенных для запугивания остальных. Однажды заключенные, которые после 14 часов в шахте не могли продолжать работу, были расстреляны и их тела оставались лежать в течение дня как предупреждение. Еда становилась хуже, пайки меньше, выработка падала, и казни за саботаж стали обычными...»

Воспоминания о зверствах охраны и начальников лагерей:
«...в Дебине, в 1951 году, трое заключенных отряда, которым было разрешено пойти в лес собрать ягоды, не вернулись. Когда тела нашли, их головы были отбиты прикладами винтовок, и начальник лагеря старший лейтенант Ломада, протащил их тела мимо собравшихся заключенных в таком состоянии...
...Отряд отправился на поимку бежавших заключенных. Под командованием молодого полковника Постникова.Опьянённый жаждой убийства, он выполнил свою миссию со страстью и рвением. Он лично убил 5 человек. Как обычно в таких случаях, он был поощрен и получил премию. За живых и мертвых пойманных вознаграждение было одинаковым. Не было необходимости приводить живого заключенного.
... Одним августовским утром, заключенный, пришедший напиться в реке, попал в ловушку, расставленную Постниковым и его солдатами. Постников выстрелил в него из револьвера. Они не стали тащить тело в лагерь, а бросили в тайге, где следы волков и медведей были повсюду.
Как «доказательство поимки», Постников отрубил топором руки заключенного. Он положил отрубленные руки в свой ранец и пошел за вознаграждением.… Ночью «труп» встал. Прижимая истекающие кровью запястья к груди, он покинул тайгу и вернулся в палатку заключенных. С бледным лицом, безумными голубыми глазами, он заглянул вовнутрь, стоя в дверях, прижимаясь к дверному проему и что-то шепча. Его била лихорадка. Его рваная куртка, штаны, резиновые сапоги – все было пропитано черной кровью.
Заключенные дали ему теплого супу, завернули его истекшие кровью запястья в лохмотья и отвели его в больницу. Но тут люди Постникова из своей маленькой палатки. Солдаты схватили заключенного. И о нем больше никто не слышал…»