Смотря на происходящее на Ближнем Востоке и слушая критику леваков о западном бездействии, в памяти невольно открываются страницы из книги ближневосточной истории, написанные после таких ярких и замечательных событий, как приход баасистов к власти в Ираке и свержение шахского режима в ходе исламской Революции в Иране, возглавляемой аятоллой Хомейни. Потом перед глазами встают хроники ирано-иракской войны и появляются вот эти ощущения, что тебя сейчас переклинит аки поехавшего афганца с посттравматическим синдромом, и ты спрыгнешь с кресла на пол и двигаясь перекатами окопаешься где-то в районе ванны.
Ведь ирано-иракская война — это не только одна из самых продолжительных и кровопролитных войн XX века, это ещё и наступления широким фронтом при поливании фосфором вражеских окопов; это дети-солдаты с портретиками Хомейни в нагрудных карманах; это живые волны; это ракетные обстрелы мирных городов. Впрочем, хроника мирного времени не слишком отличается от военной, с той лишь разницей, что в большей степени сосредотачивается на терроре и геноциде собственного населения, жертвы которого, как и всегда в таких ситуациях, не поддаются никакому подсчёту.
Именно поэтому левое критиканство это вообще очень удобно. Например, при желании Запад можно обвинить в бездействии, когда речь идёт о каком-нибудь геноциде тутси. А если Союзники и решатся на интервенцию в Руанду, в результате которой центральная власть просто перестанет существовать, а территории бывшего государства погрузятся в очередную бесконечную гражданскую войну с участием повстанцев, террористов и ближайших африканских соседей, в ходе которой погибнет столько же или еще больше людей, то всегда можно обвинить Запад в неоколониализме и в «неспособности понять невозможность насильственной модернизации самобытной цивилизации Африки».
Именно поэтому опыт Ближнего Востока должен служить напоминанием нам о цене мира в Европе. Именно поэтому автор придерживается самого высокого мнения о Европейском Союзе: невозможно представить столь глубокий уровень интеграции и сотрудничества ни в одной другой части света — ни в Азии, ни Африке, ни в Латинской Америке. Именно поэтому очень важно понимать, что ничего не даётся даром, что идея единой Европы — это ответ на две мировые войны, на сотни тысяч погибших, ответ на те руины, в которых лежали европейские города.
Мы должны помнить, что всего 80 лет назад Дрезден, Кёльн, Будапешт и Познань выглядели точно так же, как сегодня выглядят Алеппо или Газа. Мы должны понимать, что происходит, когда торжествуют не те ценности; что ценностям демократии и прав для всех — для национальных и сексуальных меньшинств в том числе, — противостоят только ценности диктатуры, концлагерей и расстрельных рвов.
В одном лишь правы левые теоретики постколониализма на 100% — восточные славяне и вообще постсовки в этом плане гораздо ближе к арабам, чем к европейцам — и там и там общества в горизонтальном разрезе представляют собой архаичную и неспособную к модернизации массу населения — провинциального, с сильным комплексом неполноценности, из которой выделяется горстка фрустрирующей интеллигенции, обречённой либо на вечное сосуществование с архаикой, либо на эмиграцию.